?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Хирургия

Оригинал взят у sociopat_dairy в Хирургия
Сосед по палате, пока его досадная тайна не раскрылась, очень любил поговорить. Поскольку первое время мне было тяжело поддерживать беседу, приходилось все больше слушать. Говорил он медленно и монотонно, не способный к мало-мальски остроумному и увлекательному рассказу, но все равно под его бубнеж заснуть не представлялось возможным. Он мешал не только мне, но и другим больным из нашей палаты. До сих пор не понимаю, откуда берется такое количество людей, обожающих пустой треп, но при этом неспособных донести мало-мальски внятную мысль.

- Если соберешься жениться, Степа, - говорил он мне, - запомни хорошенько. Бабы - расчетливые суки. Жена все у тебя может отобрать – и сбежать. Ничего ей не давай. В квартиру не прописывай. Денег не давай. И чуть что – сразу в челюсть. Баба, она как собака, любит крепкую руку. Вот у меня была жена. И что ты думаешь, все получилось, как я и говорю, сбежала, падла, не прошло и полгода.

- Может, она оттого сбежала, что ты ей денег не давал и чуть что сразу бил в челюсть?! – отозвался из угла Валерик.

Валерик, парнишка лет восемнадцати, лежал здесь вторую неделю. Умудрился простудиться сразу после сдачи анализов, поэтому операцию ему отменили, ждали, когда он выздоровеет.

Я был, честно говоря, обеспокоен, что могу тоже подхватить простуду, и тогда меня непременно ждут осложнения. Поскольку переложить Валерика было некуда, врачи приняли радикальные меры – стали пичкать всех в палате антибиотиками. Включая разговорчивого соседа, хотя для него никакой опасности не было. Таблетки сосед всегда ел с большой охотой – подозреваю, он считал, что все они очень полезны для здоровья.

Предположение Валерика соседу не понравилось. Он придерживался своих взглядов на общение с женщинами и коварство сбежавшей жены.

- Помолчал бы, парень, - сказал он. – Сука она была. Потому и пропала с концами…

Я сразу понял, что в отделении челюстной хирургии хорошо спит тот, кто засыпает первым. В носы жертв отечественной хирургии были забиты целые мотки бинта и ваты, из некоторых ноздрей торчат трубки, рты всегда приоткрыты, чтобы жадно ловить спертый больничный воздух. Поэтому храп по ночам здесь стоял чудовищный. В то время совесть меня почти не беспокоила, поэтому я спал, как страшный замотанный бинтами младенец, извергая самые причудливые и очень громкие звуки. Сосед утверждал, что я задыхаюсь во сне и он, обеспокоенный моим состоянием, вынужден меня будить. Уверен, он просто не мог заснуть под нашу канонаду. Ему, единственному, так и не сделали операцию. Впрочем, он и не собирался ее делать. А здоровому человеку в палате с пятью издающими звериный рык монстрами по ночам было очень неуютно. Так, должно быть, чувствовал себя Ясон в пещере циклопа.

Над нами находилась «Хирургия глаза». Между лестничными пролетами висел телефон-автомат – единственная доступная связь с миром. Сверху к нему ползли, цепляясь за стены, люди с окровавленными повязками на глазах. Некоторые перемещались довольно бодро, стучали по ступеням палками. Сразу можно было понять, кто только начал терять зрение, а кто ослеп уже очень давно, и успел освоиться. Приходилось часто помогать беднягам набирать номер – у меня, по крайней мере, оставались на поломанной физиономии глаза, а они пребывали в кромешной тьме или видели очень смутный мир через тусклые бельма.

Однажды я провел у автомата почти четыре часа. Слепцы выстроились в очередь, и я все крутил и крутил диск, выслушивая кошмарные истории их болезни. И ни одной, ни единой светлой истории о чудесном исцелении. Они, словно, сговорились.

Чудесное исцеление, наверное, могло происходить где угодно, только не в этих мрачных стенах. Большинство врачей в чудеса не верили, только в торжество науки над несовершенством человеческой плоти. Бог, должно быть, обладает отличным черным чувством юмора, раз он создал нас такими хрупкими. Но ему и этого показалось мало. Душа, заключенная в полную нервных окончаний оболочку из мяса и костей, тоже может болеть. И так болеть, что жить не захочешь. Не понимаю, как он может осуждать самоубийц, если сам дарует им не совместимые с жизнью страдания…

Я решил к телефону-автомату больше не ходить. Слишком много человеческих страстей обрушивались там на меня в одночасье, и они начинали меня душить. Как дурные воспоминания. Только это были даже не мои воспоминания, а память о чужих разрушенных судьбах, о страданиях и боли. С меня хватит, понял я. И больше никогда не появлялся на площадке между этажами. Иногда мне представлялись слепцы, стоящие там унылой толпой, тянущие руки к телефону на стене. Но я старался о них не думать. Малодушие иногда – единственное спасение.

Впоследствии я видел точно такую же боль старого, умирающего, пребывающего в отчаянии человека, я видел ее каждый божий день на протяжении нескольких месяцев. И от осознания собственного бессилия и постоянной жалости, я начал пить все чаще и чаще. Жалость, мне довелось это узнать, – по-настоящему разрушительное чувство. Оно может вас даже убить, если ваша натура слишком впечатлительна, а душа способна к состраданию. Тогда я начал завидовать людям, не способным чувствовать, и завидую до сих пор.

- Ну вот, значится, едем мы из Кельна на поезде с корешком из моего призыва… - разглагольствовал сосед, лежа на своей кровати.

Больше всего он любил вспоминать о службе в армии. Ему, наверное, повезло со службой единственный раз в жизни, он поехал отрабатывать свой «священный долг» в Германию. И там ему так понравилось, что он решил в один прекрасный момент стать немцем и остаться на родине Адольфа Гитлера навсегда. Разумеется, такие планы не могли понравиться командованию части, дислоцированной где-то в Восточной Пруссии… О дальнейшей своей биографии незадачливый дезертир упоминать не любил. Судя по всему, ничего хорошего после Германии в его жизни уже не происходило.

- А в поезде познакомились с двумя девками. Такие, скажу я тебе, девахи, - он мечтательно поцокал языком. – Выпили мы с ними шнапса. Разговорились. А потом я одну уже раздел, значится, сапог тяну на себя, чтобы снять. А у нее ноги распухли, не снимается, и все тут…

- А почему ноги распухли? – удивился я. – Девахи что, совсем старые были?

Сосед выпучил на меня глаза, как будто только что увидел.

- По… почему старые? – выдавил он.

- Так ведь ноги-то опухли.

- Не старые! – взвился он. – Молодые девки. Немки они. Понял? Вот у них ноги и опухли… - И продолжил свой обстоятельный рассказ. – Пришлось, значит, сапог резать. Но она не возражала, так ей хотелось…

Я решил, что с меня хватит, и, ни слова не говоря, вышел в коридор. Посидел немного у телевизора, шел какой-то убогий мексиканский сериал, несколько старух оккупировали территорию, бесполезно было пытаться переключить канал. Куда-то проследовал хирург с выводком студенток. После операции я его по-настоящему боялся. Этот человек способен был резать по живому, терзать плоть, отрывать от нее куски, швыряя их в тазик, смещать лицевые кости с помощью клещей и молотка. Сейчас он представлялся мне настоящим нацистским палачом. Такие резали детей в концентрационных лагерях, чтобы посмотреть, что у них внутри.

Я и подумать не мог, что платить в советской больнице нужно не только хирургу, но и анестезиологу, если не хочешь в буквальном смысле прочувствовать на своей шкуре, что такое пытка. Физическое страдание не способен перенести ни один человек. Я бы без сомнений сдал всех партизан, лишь бы прервать мучение. Анестезия действовала полчаса, стандартное время для тех, кто забыл дать взятку. Операция длилась полтора – сложный случай. Надо было все разрезать, поставить на место, сшить. Поэтому через час я просто-напросто потерял сознание. Мне говорили, такие операции не делают под местным наркозом, потому что больной может задохнуться. Через много лет я узнал, что это не так. На Западе такое откровенное зверство не практикуется. Но советский человек – особая порода людей, считали они, из них гвозди можно делать, так что может и потерпеть.

Самый симпатичный хирург, которого мне довелось знать, Максим Топоров (имя и фамилия изменены). Максиму было около сорока. Каждый вечер он был, что называется, в кондиции - набирался во дворе, с мужиками. А утром отправлялся как ни в чем не бывало оперировать. Руки у него при этом не дрожали. Как это бывает с дворовыми обитателями, окружающие относились к нему очень по-разному. Большинство презрительно, называли его просто Топор. Это и есть снобизм офисного быдла по отношению к врачу-алкоголику. Некоторые считают, что в нашей стране к алкоголизму относятся терпимо. Это неправда. Алкоголиков у нас презирают и ненавидят. Максим не умел пить – и периодически впадал в запои, но на работе ему неизменно прощали его прогулы, перенося сроки операции. Впоследствии я узнал, что он – поразительно талантливый хирург. Образ жизни, который вел Максим, его полностью устраивал. Он всегда был счастливым и очень обаятельным человеком. Даже когда напивался вдрызг.

Несколько раз мы пили с ним пиво во дворе, пару раз водку в сквере (он предпочитал именно ее), и каждый раз после общения с Топором у меня оставалось очень теплое чувство. Редкий случай - когда имеешь дело с хроническим алкоголиком. Обычно попойки с такими людьми заканчиваются печально. И на следующий день испытываешь только омерзение – и к себе, и к тому, с кем пил.

У Максима была жена и две или три любовницы из числа его студенток. Он регулярно навещал их и охотно делился подробностями своих похождений с собутыльниками. Жена же, довольно массивная дама, безумно его любила и столь же безумно ревновала. Мне приходилось видеть, как он бежит от нее через двор, а она несется за ним то со скалкой, то со сковородой наперевес. После очередного скандала он обычно пару недель ночевал у друзей. У него их хватало. Как я уже упоминал, он был исключительно добрым и душевным человеком.

В последний раз я видел Максима, выезжая из наших старых дворов на черном БМВ. К тому времени, я заработал много денег, и нашел нужных людей, которые двинули меня по политической линии. Никогда не думал, что внезапно сделаю столь успешную карьеру. Прекрасный хирург Топоров спешил куда-то с авоськой, в домашних тапочках. Внешний вид его никогда не волновал. Видимо, он торопился в ближайший гастроном…

Я давно уже переехал из того района, но, подозреваю, окажись я на знакомой улице, возле домов, где мы жили, я увижу его снова, все таким же, сидящим на лавочке в компании помятых людей, рядом с которыми ему совсем не место. А может, он будет бежать через двор от разъяренной супружницы. Но непременно остановится, улыбнется, как прежде, пожмет мне руку, и затрусит дальше, пока его не настигла справедливая кара за многочисленные измены.


Начало:
http://sociopat-dairy.livejournal.com/528.html

Profile

chelovekorkestr
chelovekorkestr

Latest Month

May 2017
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow